Борис Назиров

По просьбе посетительницы нашего портала Вороновицкой Лины размещаем ее рассказ о друге семьи, Борисе (Бакые) Назирове – одном из руководителей восстания в Бухенвальде.

Рассказывает Лина Вороновицкая.

Мои родители познакомились с Борисом Назировым и его женой, Ксенией Давыдовной Завгородней, в 1939 году, когда папа поступил учиться в академию Фрунзе. Семьи слушателей расселяли в общежитии на Ярославском шоссе, которое сохранилось и по сию пору. Мама всегда начинала волноваться и оглядываться, когда мы проезжали мимо него на такси.

Комнаты в общежитии были большие, по 48 метров, поэтому с помощью двух дощатых перегородок они были разделены на три пенала, в которые и заселили наших героев. Перегородки не доходили до потолка.

Так как мои родители заселялись последними, им досталась середина. Тетя Ксеня и дядя Боря жили в правой части.

Тетя Ксеня была 1919 года рождения, дядя Боря, ориентировочно, 1907-1911.

У них было двое детей, Римма, 1937 года рождения, и Лариса, 1938 года.

Быт был нищий, безумный и веселый. Денег не хватало катастрофически, и лучшим лакомством по субботам была картошка с ивасями. Это были их пиры. Неделя посвящалась занятиям – мужья учились в академии, мама и тётя Ксеня – в фельдшерско-акушерском училище, поэтому они мало вовлекались в кипящую вокруг бытовую общественную жизнь.

А там было всё – и занятия, и любовь, и ссоры. Скандалы на кухне, дружба и вражда, мелкие интрижки, романы и романчики – все, что сопутствует жизни в общежитиях и военных городках. Так как детей держать в этих условиях было совершенно невозможно, все сдали их на шестидневку в детский комбинат при академии.

Мама говорит, что дядя Боря учился блестяще и был одним из лучших слушателей академии.

Когда началась война, он попал на формирование в какую-то подмосковную часть, и иногда заскакивал проведать жену. Мой отец уехал на формирование в Сибирь. Дети были с комбинатом на даче, и мама с тётей Ксеней оставались одни в общежитии.

Неожиданно им сообщили, что детский комбинат эвакуируется на Урал. Они решили немедленно ехать следом и выправили документы на ближайший поезд. Так как времени на сборы совсем не было, они оставили дяде Боре на столе записку и отправились на вокзал буквально в чем были.

В первые же месяцы эвакуации умерла моя старшая сестра Жанночка – от дифтерии и тёти Ксенина Лариса, самая младшая из девочек – от дизентерии.

В 1942 тётя Ксеня получила похоронку. Потом к ней приехал какой-то однополчанин и сообщил даже, где могилка дяди Бори.

Мой отец вернулся с фронта в октябре 1945. Мне кажется, что в первые послевоенные месяцы и даже годы они все находились в какой-то эйфории. Друзья, гости, родственники, встречи закрутились праздничной пестрой чередой. Уже под Новый Год они вернулись из очередных гостей очень поздно, и тётя Роза сказала, что к ним приходил какой-то странный человек, очень худой, в потрепанной одежке, и не захотел назвать имя и фамилию. Мама стала теряться в догадках, а папа сразу твердо сказал, что это вернулся Борис. Как он это понял, он сам не мог ответить, но потом очень гордился своим прозрением. Действительно, это оказался Борис. Суровый, подавленный, одетый в гражданское тряпье с чужого плеча.

До утра они проговорили с папой. Им было что рассказать друг другу. Мой отец закончил войну командиром гвардейского кавалерийского полка, Борис воевал на Ленинградском фронте и попал в плен в 1942 году, будучи тяжело раненным. К моменту пленения он был подполковником и командовал полком. Им было приказано взять какую-то высоту, и в течение дня полк прекратил существование. С одной из последних групп отправился на штурм и командир. Следующее его воспоминание – он лежит на земле и не может пошевелиться, а над ним стоит немецкий автоматчик.

Началась новая горчайшая страница жизни. Оказавшись, в конце концов, в Бухенвальде, он два раза пытался бежать, и оба раза его находили с собаками. На теле у него было множество рубцов от собачьих клыков.

Я не буду рассказывать историю организации подполья в Бухенвальде. Она описана в в книгах Г. Абсалямова «Вечный человек», главным героем которой является Борис Назиров, И. Смирнова «Бухенвальдский Набат», В. Красноперова «Подпольщики Бухенвальда».

Скажу только, что весь план разработали и воплотили именно те пять советских офицеров, которые организовали подполье, наладили производство оружия, сформировали бригады, и, в конце концов, совершили победоносное восстание. Это единственный такой случай в истории Второй мировой войны.

Прошло 4 военных года с момента расставания с женой. Оба за это время прошли путь чудовищных испытаний, и он не решался идти прямо к ней, чтобы не увеличивать ни свои страдания, ни её.

Известие, что она не захотела выходить замуж вторично, хотя были пламенные соискатели, потому что продолжала любить только его, было несказанным счастьем.

Однако просто начать все сначала не получилось. Наверно, они не узнали друг друга в этих новых взрослых перестрадавших людях. Я не удивлюсь, если Назирову и «порекомендовали» исчезнуть с глаз долой куда-нибудь в глухомань. Всё-таки слова Сталина, что «плен – позор для офицера», никто в 1945 году не отменял, и человек, проведший в плену три года и освобожденный американцами, избежал вторичного заключения под стражу, наверное, просто чудом.

Возможно, это решение было принято на самом верху. Всё-таки подвиг узников Бухенвальда поразил весь мир. Так просто отправить их в лагеря не получалось. Но и воздать им должное тогдашняя власть не захотела.

Так блестящий офицер, подполковник, организатор подполья в самом страшном лагере смерти на несколько лет оказался в глухой башкирской деревне. Он даже попытался начать там жить с чистого листа. Была женщина, родился ребенок, кажется, девочка.

А потом он вернулся к тёте Ксене, чтобы уже не расставаться до самой смерти.

После войны папин полк был направлен на расформирование в Уральск, где я и родилась. Потом было у нас 10 лет скитаний по гарнизонам Восточной Сибири, потом мы оказались в Николаеве. Мама потеряла свою любимую подругу, казалось, что навсегда.

В 1960 году мама заболела. Небольшая температура по вечерам, высокая РОЭ, резкая слабость. Через полгода почти случайно обнаружили какое-то образование в лёгких. Сначала был Одесский онкологический диспансер, потом Московский онкоцентр. Это было очень тяжелое время для всех нас. Папа поехал тогда с мамой в Москву, ходил каждый день на Каширку и седел на глазах. Мама окаменела. Папа говорил, что он никак не мог придумать, что сделать такое, чтобы растопить эту стену из боли и отчаяния. И решил, что лучшим подарком для мамы будет, если он разыщет Ксеню. Представляете, как он был изумлен, когда оказалось, что они с Борисом живут всё в том же общежитии в какой-то комнатенке.

Мама вспоминала, что 8 марта 1961 года папа пришел к ней в палату с таким лицом, что от него просто исходило сияние. Он стал спрашивать, как мама думает, какой подарок он для нее приготовил. Она потерялась в догадках. Это длилось несколько минут, а потом из-за папиной спины выскользнула тётя Ксеня, всё такая же маленькая, быстрая, глазастая и кудрявая.

Через два года с ними познакомилась и я. Дяде Боре было тогда около 50 лет. Это был небольшого роста плотный человек с башкирским лицом и небольшим акцентом. Вид у него был совсем гражданский для моего привыкшего к офицерскому окружению взгляда. Осталась одна доброта, которая переполняла обоих. Тётя Ксеня была очень экспансивная, неуемная вертушка и говорушка. Дядя Боря был внешне спокоен.

Как-то мы сразу подружились. Свою любовь к моим родителям они щедро распространили и на меня. Я вообще долго была уверена, что тетя Ксеня – мамина сестра.

Когда Назиров вернулся в Москву, его никуда не брали на работу. Несколько лет прошли в бесконечных поисках, преследовании и унижениях. Наконец он смог устроиться на ВДНХ, сначала в павильон «Торф», а потом в павильон «Башкирия». Тётя Ксеня работала на полторы ставки. Риммочка уже к тому времени закончила институт и вышла замуж. Она поступала в институт в 1954 году, и насколько я помню, у нее были большие проблемы при зачислении, но как-то их удалось преодолеть. По-моему, ей предлагали отказаться от фамилии Назирова, но умная, горделивая, упрямая Риммочка не согласилась. Это был смелый поступок, сейчас это уже трудно понять.

Дядя Боря рассказывал мне про Бухенвальд. Господи, если бы я могла никогда вообще этого не слышать. Я помню, в основном, свой запредельный ужас, а не то, что он мне рассказывал – мне было 16 лет, и я не была готова слушать такие рассказы.

А после того, как в книге «Бухенвальд» я увидела на фотографии высушенную человеческую голову.....

Но что я твердо запомнила – это выражение воли и предельной собранности, которое появлялось у него на лице, когда он говорил и мысленно оказывался опять там, в Бухенвальде, и опять продумывал и организовывал сопротивление.

После войны узники Бухенвальда стали ежегодно собираться в лагере. Они победили своих тюремщиков, и им хотелось вновь и вновь наслаждаться своим триумфом и заряжаться друг от друга неукротимым духом Победы.

Наших же соотечественников не выпускали.

Оргкомитет узников Бухенвальда не мог понять, как можно праздновать без своих командиров. Разве это можно было объяснить – почему не выпускают на празднование людей, поразивших весь мир?

Узники Бухенвальда – это не безмолвные жертвы, а настоящие герои. И они подняли громадную волну во всем мире. Руководство Советского Союза почувствовало себя неуютно. В очередную годовщину победоносного восстания приехала советская делегация, сформированная из работников КГБ. Закончилось это тем, что их избили и с позором публично выгнали. И лишь после этого офицеры, руководители подполья, прибыли на очередной сбор бывших узников. Борис Назиров говорил, что их встретили у входа и на руках пронесли через всю территорию лагеря до импровизированной сцены. Они стояли на сцене лицом к толпе и, не скрываясь, плакали, а в их честь гремела овация. Люди стоя бешено аплодировали, кричали, плакали. Овация продолжалась очень долго, пока все не устали.

Это был их триумф.

К этому времени, Советская власть стала потихоньку использовать дядю Борю для пропаганды патриотизма под неусыпной заботой КГБ. Он нашел лазейку – стал ездить по стране от общества «Знание» и рассказывать о лагере смерти и своей победе. Потом его начали для этого целенаправленно привлекать и командировать. Так раскрутилась серьезная работа. Где только он не побывал! Он объездил буквально всю страну. Это приносило ему радость и чувство удовлетворения.

Очередная поездка была куда-то очень далеко на Восток – не то в Восточную Сибирь, не то на Алтай. И там к дяде Боре после выступления подошел взволнованный до слез паренек, сирота, кажется, детдомовец из ПТУ, и попросил разрешения называть его папой.

Тот с благодарностью и трепетом согласился. Паренек не отходил от него во время этой командировки ни на шаг, оказался очень теплым, голодным на любовь подростком. И Назировы его и вправду усыновили. Много лет эта связь наполняла их сердца любовью, а жизнь – новыми заботами. То сын учился, то служил, то опять учился. Потом он женился. Дело очень серьезное, родители опять волновались, принимали участие, помогали, заботились. Письма, деньги, посылки, звонки – все как у хороших родителей.

У него было два внука – Ваня и Саша. Ванечка получился тонкий, умный, породистый, похожий на дворянина, а Сашенька был копией дяди Бори – с веселым милым башкирским лицом. Не парень, а сама доброта.

Болеть дядя Боря начал как-то сразу – почти подряд у него случилось два инсульта. Да еще медсестра в поликлинике чистила ему ухо и пробила барабанную перепонку.

Прошло еще несколько лет, и как-то тётя Ксеня появилась у нас без предупреждения. В дверь позвонили, – а там стояла она – маленькая, несчастная, съежившаяся, и растерянно сказала: «Зиночка, Боря умер». Они с мамой обнялись и ушли плакать на кухню. А мы тихо занялись чаем.

Помянем героев молча!

На фото Борис Назиров третий слева во втором ряду.